?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Next Entry
Скрипичный мастер
prostak_1982
* * *

      Двое мужчин метнулись к лесу, стараясь скрыться в кустах.
      Пожилой ландштурмист – опытный веттерштейнский охотник – отработанным движением стянул с плеча винтовку, снял ее с предохранителя, сноровисто вскинул к плечу, быстро передернул затвор, поймал в прорезь прицела одну из убегающих фигур, вдавил спусковой крючок. Бумкнуло весьма основательно. Убегающий сделал еще один шаг, взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, упал в высокую траву.
      Ландштурмист сместил ствол, намереваясь выстрелить во второго беглеца. Прозвучавший выстрел придал убегавшему дополнительных сил. Человек петлял, сбивая прицел. Еще десяток шагов и его фигура скрылась среди ветвей. Веттерштейнец опустил винтовку, разочаровано ругнулся, повернул флажок.
      Фельдфебель вздохнул, демонстративным движением расстегнул кобуру, убедившись, что остальные конвоируемые видели этот жест, он достал из-за пояса тесак, жестом подозвал пару англичан, указал им срубить пару деревцев для носилок.

      Молодого человека лихорадило, он бредил. Седоусый мужчина в потрепанной французской форме еще раз внимательно посмотрел на лежащего раненного, повернул голову, знаком показал, чтобы полили. Возвышавшийся над ним носатый француз наклонил щербатый кувшин, направляя тоненькую струйку на окровавленные руки военврача. На дно рукомойника потекла розоватая вода с расходящимися красными нитями-прожилками.
 -- Шарль, я сделал все, что мог в этих условиях, -- произнес седой офицер, намыливая руки куском дешевого грубого мыла. – Вычистил рану, переменил повязку…
      Вода снова потекла на руки.
      Врач стянул с плеча ветхое полотенце, тщательно вытирая руки, продолжил:
 -- Спрашивать у бошей лекарств – дохлый номер. Шарль, вы не хуже меня знаете, как у них дела с лекарствами. Вечером я зайду еще раз. Вы, при желании, можете помолиться, чтобы ваш сосед выжил, и мне не пришлось отрезать ему ногу. А так… предоставим все воле Божьей…
* * *

      Январский ледяной ветер девятнадцатого года яростно трепал плохо приклеенные углы плакатов, которыми была оклеена афишная тумба.
      Стоявший у тумбы молодой человек в поношенной офицерской шинели внимательно изучил декрет Учредительного собрания, начинавшийся словами:
«Декрет
Всероссийского Учредительного собрания
о лишении Николая Романова (быв. ИВр, ЦП, ВКФ) и членов его семьи
гражданства Российской республики
и нежелательности их нахождения
в пределах таковой…»
    Ознакомившись с документом, молодой человек пошел дальше, сильно припадая на правую ногу.
      В здании московского военного комиссариата было многолюдно.
      Молодой человек проковылял уже привычной дорогой к кабинету ответработника, заведовавшего призывом граждан на военную службу. Стараясь не хромать, он приоткрыл дверь, прошел к заветному столу и застыл в ожидании.
      Сидевший за столом грузный, но при этом осунувшийся полковник что-то кричал в рупор телефона, требовал каких-то бумаг, разрешений, грозил и умолял одновременно.
      Вдоволь накричавшись, на что потребовалось минуты три, он бросил трубку на рогатый рычаг телефона и обратил свое внимание на терпеливо ожидавшего молодого поручика.
 -- А-а-а… Михаил Николаевич… Здравствуйте, здравствуйте, поручик… Ну… Ну, не могу я вас записать… Да, я знаю. Учились, служили, -- полковник поковырялся среди бумаг, достал листок с анкетой поручика. – Воевали, командовали, попали в плен… Все это мне известно. Но… ваша нога… Молодой человек, у меня в коридоре сидит в очереди десяток таких поручиков и капитанов, которые тоже учились, служили, командовали. Но у них по две здоровых ноги, -- Полковник поднялся за своим столом, вытянулся во весь свой немалый рост. – Поэтому, Михаил Николаевич, вот вам мой приказ, как старшего по званию, кр-р-ругом, и выстраивать свою жизнь на гражданке! За документами о комиссовании зайдете послезавтра в одиннадцать утра.
      Бывший поручик ковылял по коридорам комиссариата, расталкивая окружающих. Какой-то мужчина кавказской внешности с пышными усами хотел его остановить и объяснить наглецу новые правила вежливости, но, заметив, как сильно тот хромает, просто сплюнул в его сторону, ругнулся с сильным акцентом на русском и пошел по своим делам.
      Почти у самого выхода молодого человека окликнули:
 -- Миша… Михаил… Михаил Николаевич… Поручик… -- последнее слово прозвучало у него над самым ухом.
      Поручик обернулся. Прямо перед ним стоял бывший сокурсник – Грушевич, Николай Степанович. На его невысокой, но статной фигуре ладно сидела слегка потертая, но хорошая форма, а плечи украшали капитанские погоны.
 -- А, Николай… Здравия желаю, господин, то есть, товарищ капитан. – С заметной горечью произнес бывший поручик.
      Ни разу не смутившись такому обращению Грушевич улыбнулся:
 -- Миша, Миша, не лезь в бутылку. Пойдем-ка, присядем, чайку попьем, ты мне все расскажешь.

      Кабинет Грушевича располагался в большой плохо протапливаемой комнате с позолоченной лепниной под потолком.
      Пока Михаил рассказывал, они выпили два больших чайника чая, отдававшего гнилым веником, единственным достоинством которого было то, что жидкость была горячей. Грушевич широким жестом выложил на стол пачку английских заемных сигарет, которую они и прикончили.
      Николай с силой раздавил окурок в фарфоровом блюдце:
 -- Миша, извини, но строевым офицером тебе точно не быть. С твоей-то ногой! Понимаю, что жить на что-то надо, без пайка сейчас тяжело. А, как там твое имение?
      Михаил усмехнулся:
 -- Явочным порядком селяне признали все угодья принадлежащими общине. Когда я туда добрался и поговорил с милицией, они ответили, что управы на крестьян у них сейчас нет… Вот, когда из Петрограда или Москвы смогут прислать казаков, чтобы обуздать вольницу, то я вновь вступлю в свои законные права.
 -- Да, ситуация на местах просто отвратительная. Губернские, уездные, милиция, судейские и прокурорские полностью утратили контроль над населением.
      Морщась от отвратительного вкуса, Грушевич в три глотка осушил стакан теплого чаю, поставил его на стол.
 -- Михаил, есть одна идея. На курсе ты был одним из лучших по топографии и черчению. Ты уже командовал людьми. Нам в ремроту нужен командир. Сейчас там заправляет Исаак Вениаминович. Но, ты же знаешь, как простой народ относится к иудейским. А так, ты будешь командиром роты, он при тебе заместителем. Раньше он служил мастером на Дуксе, хотел уйти на покой, а теперь жизнь заставила вернуться к службе. Исаак тебя скоренько научит техническим вопросам. Паек, конечно, меньше строевого. Но можно делать кой-какие сторонние заказы, лишь бы не во вред главному делу.

      Мартовским вечером Михаил возвращался домой. Руки приятно оттягивал кулек с пятью фунтами ржаного хлеба.
      Исаак Вениаминович оказался не только опытным техником, способным решить чуть ли не любые задачи. Но и ушлым гешефтмахером, умеющим находить выгодные приработки не в ущерб основной деятельности ремроты. Как опытный и хороший делец, старый Исаак понимал, что отдав малое, можно остаться с хорошей долей, поэтому щедро делился заработанным с подчиненными и Михаилом.
      Михаил проковылял через рыночные ворота. Он решил обменять хлеб на молоко и немного постного масла. Михаил потолокся в рыночной суете, приценился кой к чему, но как-то настроения не было.
      Он уже поковылял к выходу, когда заметил старичка, прижимавшего к себе какой-то предмет, завернутый в кусок ткани. Старичок выглядел усталым, изможденным и больным.
      Какая-то сила толкнула Михаила к этому старичку.
 -- Что предлагаешь, дед?
      Старик испуганно прижал к груди сверток, опасаясь за него, как за младенца. Подслеповато прищурившись, он присмотрелся к Михаилу, оценил военную выправку, чистую, аккуратно починенную шинель, гладковыбритый подбородок. Как-то тяжело вздохнув, старик аккуратно отогнул кусок облезшего растерханного пухового платка.
      Молодой человек увидел изящный изгиб дерева золотисто-красного лакового цвета. Еще одно движение, и перед ним возникла прекрасная старая скрипка, которая поражала благородством и совершенством своих форм. Михаил невольно протянул руку и провел заскорузлыми, исцарапанными пальцами по верхней деке. Он облизнул сухие обветренные потрескавшиеся губы:
 -- Дедушка, что ты хочешь за это?
      Старик внимательно наблюдал, как его собеседник проводил пальцами по скрипке, поэтому ответил не сразу:
 -- Молодой человек, возьмите ее так. Это Люпо… Я болен, скоро умру. Не хочу, чтобы хозяйка моей скрипкой печь протопила. Разве что, табачку…
      Михаил порылся по карманам, нашел пайковую четвертку табаку в коричневой бандерольке, положил ее в дрожащую руку старика, аккуратно взял сверток со скрипкой и заторопился к выходу, прижимая к груди новую драгоценность.
* * *

      Мужчина был высок, широк в плечах, руках и даже животе. Ладони были такого размера, что он одной мог накрыть сразу три шара для американки. Пальцы тоже были большими, длинными и широкими, такими только пятаки на спор гнуть.
      Лицом мужчина был красен, мясист и броваст, похож на умершего полгода как Шаляпина. И голосом ему под стать.
      Мужчина стоял посреди мастерской и смущенно теребил в руках поля легкой соломенной шляпы. Искательное выражение лица, растерянная поза, неуверенность в движениях совсем не совпадали с его мацистической внешностью.
 -- Михаил Николаевич, вы, уж, посмотрите мою красавицу, будьте любезны… Вильомова дочь, все-таки. А дребезжание какое-то…
      Михаил Николаевич, восседавший на заказном высоком табурете за скрипичным верстаком, внимательно осмотрел место крепления шейки к корпусу, попробовал гриф. Скрипка была хороша, и еле слышное дребезжание раздражало опытное ухо, как песчинка в ботинке.
      Скрипичный мастер бережно положил инструмент на верстак, уперся руками в столешницу, о чем-то задумался. Гость все это время стоял малоподвижной глыбой серой английской костюмной шерсти, ожидая вердикта.
      Внезапно Михаил Николаевич широко улыбнулся. Выглядело так, словно ему в голову пришла какая-то замечательная мысль.
 -- Ну что же, Митрофан Валерианович, приходите ровно через месяц. Думаю, что ваш Вильом будет готов.
      Скрипач с облегчением выдохнул, было заметно, что он боялся отказа.
      Прихрамывая, Михаил Николаевич проводил своего гостя к выходу. Все это время он улыбался, весьма довольный собой. Скрипичный мастер наконец-то продумал профиль верхней и нижней дек, чтобы получить разницу в треть тона в их звучании…
* * *

      Рождественский аукцион в Доротее девяносто первого года обещал быть блистательным, как никакой другой.
      Творение Эмиля Риттера фон Форстера, освященное, в свое время, присутствием самого Франца-Иосифа, открыло свои необарочные двери для самой элитной публики, какую можно было представить. В желтых зала дворца было черным-черно от вечерних нарядов и смокингов.
      Аукционист, с лицом молодого Хью Гранта, увлеченно острил, привлекал внимание аудитории, в общем, вел торги.
      После удачной продажи Харальда Слотт-Мёллера аукционист попросил перерыв, перевести дух. Вернувшись через пару минут, он увидел на своей тумбе рукописную записку.
 -- Дамы и господа, у меня для вас рождественский подарок. Человек, пожелавший остаться неизвестным, выставляет на торги редкий музыкальный инструмент – диссонансную третьетоновую скрипку «Революция», изготовленную русским скрипичным мастером Михелем Тухачесским в одна тысяча девятьсот тридцать девятом году. Все деньги, полученные от продажи этого инструмента, пойдут в благотворительный международный фонд помощи раковым больным, -- Аукционист подождал минуту, пока публика оценит предложенное. Потом еще две минуты, пока стихнет гул обсуждающих голосов. – Чтобы вы смогли по достоинству оценить инструмент, мы пригласили солиста Венского оперного театра маэстро Франца Вельзера-Мёста. Оторвали его от праздничного обеда.
      От входа к аукционной сцене шел худощавый мужчина с гривой непослушных вьющихся волос. Он на ходу стянул плащ, бросил его на руки служащему аукциона.
      На сцене уже стоял тяжелый походный кофр для скрипки. Аукционист лично раскрыл его, вынул оттуда непривычно угловатую скрипку, бережно передал ее скрипачу.
      Вельзер-Мёст аккуратно принял инструмент из рук аукциониста, с заметным волнением оглядел его, примеряясь, приставил к плечу один раз, второй, опустил руку со скрипкой, в другую взял протянутый смычок, вздохнул:
 -- Я сыграю пьесу номер шесть ми-бемоль минор, написанную русским композитором Николаем Мясковским специально для диссонансных скрипок его друга Михеля Тухачесски.
      Музыкант приложил скрипку к плечу, поднял смычок…
      Над залом потекли надрывные непривычные звуки музыки, рассказывающей об исканиях и метаниях беспокойной души…


  • 1
Приятный слог

  • 1